Оцзи и Олес

 I.

          Давным давно жила-была на свете маленькая Оцзи и маленький Олес. Жили они в крохотной веже, на берегу небольшой порожистой речки, со старой бабушкой, и не было у них никого больше на всем свете. Бабушка ходила в лес рубить дрова, резала березовые ветки для постилки пола, ловила в речке рыбу, — кормила себя и ребят.
          — Ох-ох-ох! — вздыхала бабушка, — стара я ста­ла, насилу хожу. Хоть бы прибрались на покой мои старые кости. Да на кого я оставлю вас,  сирот малых? На кого оставлю маленького Олеса?

          А Оцзи говорит:
          — На меня, бабушка: я старше.
          — Глупая ты, глупая, сама-то велика! — говорит старуха.
          Но пришел желанный конец старой бабушке, успокоились её старые кости. И остались маленькая Оцзи и маленький Олес одни на белом свете.
          — Что же нам делать теперь? спросил Олесъ.
          — Пойдем людей искать, говорит Оцзи.— Где-нибудь да живут другие люди, и мы будем жить с ними.
          И пошли братец с сестрицей, куда глаза глядят.
          Шли они шли, а все не видать конца лесу.
          Толпятся кругом высокие сосны; качаются, шумят зеленые верхушки, а под ногами шуршит сухой белый ягель.
          — Милый Олес,— сказала наконец Оцзи: влезь на дерево, посмотри, не видно-ли где дымочка.
          Мальчик полез на сосну, посмотрел во все стороны.
          — Ничего не видно, сестрица.
          — Пойдем дальше, — говорит Оцзи, — а там опять посмотришь.
          Но Олес устал, и ему не хотелось идти.
          Стала его уговаривать Оцзи:
          — Пойдем еще немного, Олес: может-быть, скоро найдем людей.
          Взяла она его за руку, повела, чтобы ему легче было идти; но у мальчика еле плетутся ноги.
          — На, возьми, поешь, говорит Оцзи. Она до­стала из берестяного кошеля ржаную лепешку, которую взяла с собой на дорогу (еще бабушка пекла).
          А солнышко уже садится. Побелело небо, и раз­лился вокруг ровный свет белой северной ночи.
          — А вдруг медведь придет и съестъ нас, — сказал Олес.
          Оцзи и сама дрожит. Про медведей и волков она совсем позабыла, а теперь, когда братец напомнил, ей стало страшно. Да и жутко одной с маленьким Олесом. В лесу потемнело. Сосны тихо шумят, точно все переговариваются о чем-то между собой.
          — Ох, боюсь, боюсь, сестрица, — говорит Олес, — вернемся лучше в свою вежу.
          — Олес, милый Олес, зачем же нам возвра­щаться? Ведь мы людей пошли искать. Что мы будем делать с тобой одни в веже?
          А Олес все твердит свое:
          — Вернемся назад. Мы затворим дверь, завалим ее камнями, — никто к нам не придет. Там огонь горит — тепло от него.
          — Милый Олес, — говорить Оцзи. — огонь на оча­ге теперь, наверное, погас, а мы с тобой огня добывать не умеем. Не бойся, не бойся, братец мой милый. Ляг тут, засни у меня на коленях.
          Уложила она Олеса возле себя, голову его взяла к себе на колени, гладит ему волосы, расправляетъ их.
          — Холодно мне, — говорит мальчик.
          Сняла с себя кофту маленькая Оцзи, сняла передник, прикрыла Олеса. Заснул скоро братец.
          Маленькая Оцзи сидит около него, все гладит его волосы, его щеки. А самой ей холодно и жутко. Озирается она по сторонам, да ничего не видно кругом. Ползет сырой белый туман между де­ревьями, пробирается к девочке. Задремала она, наконец, упала её голова на грудь, а потом она и сама скатилась на землю, обхватила сонными руками братца, да так и заснула, крепко-крепко обнявшись с ним.
          Встало солнце ранним утром, разбудило лес, прогнало туман и засияло на ясном голубом небе.
          Проснулась Оцзи, посмотрела на небо, а солнышко уже высоко.
          — Вставай, вставай, Олес! — будит девочка брат­ца. — Пойдем дальше скорее, быть-может, и найдем мы сегодня людей.
          Всталъ Олес заспанный, протираетъ глаза.
          — Я есть хочу, — говорит.
          Вынула Оцзи из кошеля две лепешки, дала ему одну, другую сама съела.
          Олес съел свою лепешку и говорит:
          — Я еще хочу.
          — Погоди, милый Олес, — говоритъ Оцзи, — ведь у нас осталась всего одна лепешка. Если потом нам захочется есть, что мы тогда будем делать с тобой?.. Пойдем лучше, поищем, нет-ли тут где-нибудь ягод.
          — Ну, уж где тут ягоды? — безнадежно гово­рит Олес.
          — Пойдем дальше, — говорит Оцзи, — можетъ-быть, и найдем.
          Пошли они дальше, и точно: расступился лес, раздвинулся немного, и сейчас же тут залегло болото. Морошка поднимает кверху свою желтую головку; голубика разрослась голубым ковром; а дальше, где посуше, стоит щетинистая вороника, вся обсы­панная ягодами, точно крупным черным бисером.
          Поели братец с сестрицей и пошли дальше. А солнышко все выше и выше; уж и припекать начало порядочно.
          Опять говорить Олес:
          — Сестрица, дай мне лепешку: мне есть хочется.
          — Потерпи, братец мой милый, всего одна ле­пешка у нас осталась. Мне и самой есть хочется.
          Прошли они немного, а Олес и говорить:
          — Не могу я дальше идти. Не пойду! — и бро­сился на белый ягель.
          Тут уж Оцзи не выдержала и залилась горь­кими слезами.
          — Олес, милый Олес, что ты со мной де­лаешь? Если мы останемся одни тут, мы умрем с тобой.
          — Что ж, и умрем, говорить Олес.
          — Олес, пойдем дальше: мы людей, наверное, найдем где-нибудь. На тебе нашу последнюю ле­пешку. Поешь, — сил у тебя прибавится.
          Взял Олес лепешку, стал уписывать за обе щеки. Съел половину, а другую протянул Оцзи:
          — Ведь и тебе есть хочется.
          Обрадовалась Оцзи: и ее уже давно томил голод, но она не хотела говорить об этом.
          Подкрепились они, пошли дальше. Повечерело уже. Стало солнышко на покой собираться. И думает Оцзи: «Если мы сегодня или завтра не найдем людей, мы умрем с голоду».
          И вспомнилась Оцзи бабушка, как она их поила, кормила в своей веже, как на ночь укла­дывала спать, покрывала теплой оленьей шкурой. Захотелось, заплакать Оцзи, да удержалась она, чтобы Олес не увидал.
          Вдругъ слышат они, точно вдали вода тихо журчит, переливается.
          — Слышишь, сестрица, — говорит Олес, — пороги вдали шумят: это река, наверное, по порогам бежит.
          — Хоть напиться-то можно будет, думает Оцзи.
          Пошли они бодрее, точно ноги их сами несут. Шум все растет и растет. Уж слышно, не журчит, не плещет река, а бежит, скачет по острым камням, бурлит и шумит, точно сердится. Вот и свежестью повеяло, а шум все грозней. Вот расступились деревья. Крутой берег падает к самой реке.
          Сбежали дети вниз, приникли к воде, пьют пригоршнями. Кажется им, что они никогда еще не пили воды слаще этой.
          В том месте река круто заворачивала и на другом берегу оставляла большой и широкий плес. Поглядели в ту сторону дети, а глядь, там вежа стоит, курится.
          — Олес, Олес, там люди живут, говорит Оцзи и целует, и обнимает брата.
          Только людей не видать никого; но видно, что живут: дымок не даром идет, и лодки на берегу и сети развешаны просушиваться.
          —Давай, покричим им, сестрица, говорит Олес.
          Начали они кричать, да голоса у них слабые, детскиe, и заглушает их шум порогов. Но на сча­стье их вышла из вежи женщина лопарка, посмотрела невзначай на тот бе­рег и увидала их. Ста­ли дети еще громче кри­чать, махать руками.
          Догадалась, верно, жен­щина, пошла к карбасу, отвязала его, стала пере­правляться на тот берег. Переехала реку, спрашивает:
          — Откуда вы?
          — Жили мы с бабуш­кой, — отвечала Оцзи, — да­леко отсюда, на берегу реки. Бабушка у нас умер­ла, и остались мы одни на всем свете. Вот мы и пошли людей искать.
          — Ах вы, сироты, сироты, — говоритъ лопарка.
          Посадила она их в карбас и поехала назад. Привязала женщина карбас и повела их в свою вежу. А там вокруг очага сидят люди, греются, едят из котла уху и закусывают ржаными ле­пешками.
          — Вот, — говоритъ женщина, — дети малые, сиро­ты. У них бабушка умерла, и они одни теперь ос­тались на белом свете.
          — Пусть поживут у нас, — говорят люди, — ко­ли никого у них нету. Садитесь к котлу и по­ешьте.
          Дали Оцзи и Олесу резные ложки из оленьей кости хлебать уху. Поели они, а глаза у них уже слипаются.
          Уложила их женщина на полу на березовые ветки, прикрыла их. А сама говоритъ мужу:
          — Детей у нас нету — пусть будут у нас заместо детей.
          — Ладно, — говорит лопарь, — отчего же нам и не взять их?

          II.

          Стали Оцзи и Олес жить в веже у лопаря с лопаркой. Жилось им хорошо и привольно. Полюбили их названные родители, и они привязались к ним.
          Шли дни за днями. Ночи стали темнее. Солнышко раньше стало заходить за горы, и звезды раньше выплывали блестящей вереницей на темный свод небес. С каждым днем они становились ярче, потому что с каждым днем ночи становились темнее. Днем небо обыкновенно было ясное и про­зрачное, но осенний холод стоял в воздухе. Потом полили длинные безотрадные дожди, потом стали опять морозные ясные дни; но они делались все ко­роче и короче. Лопарка уже давно сшила детям теплую одежду.
          И вот однажды в веже стало как-то особенно светло. В дымовое отверсие глядело ровное cepoe небо, но с молочным отсветом. Дети вылезли из вежи — кругом лежал снег.
          Лопарь созвал своих собак и пошел с ними в лес. Он взял с собой и Олеса. Они шли очень долго. Везде, в лесу, на тундре лежал не глубо­кий еще, чистый, ярко-блестящий снег. Они поднялись на высокие кегоры. Как там было хорошо! Холодный воздух пощипывал и румянил щеки. Дышалось легко. Небо казалось ближе. А внизу стоял лес, и на ветках белыми пятнами лежалъ снег. Река казалась черной в сиявших ослепительной белизной берегах. Она бурлила, катясь по порогам, и клочья белой пены взрывались на камнях. Вежа их, там на берегу плеса, казалась крохотной. Красная точка около воды, и она движется, — да это красная перевязка Оцзи!
          На кегорах пушистымъ ковромъ рос олений мох. Местами лежал снег, местами его сдул ветер. Лопарь смотрел пристально на землю; искали чего-то и собаки. Наконец, они напали на след своих оленей. Собаки взвились с места и с громким лаем понеслись в разные стороны. Через некоторое время все олени, загнанные собаками, были уже около вежи.
          Дни шли за днями. Солнце не показывалось вовсе. Ночь глубокая, непроницаемая облегала небо почти круглые сутки. Звёзды сияли ярко-ярко. От времени до времени все небо освещалось ярко-красными столбами, и тогда было почти так же светло, как и днем.
          — Пора и в погост, — сказал однажды ло­парь.
          Запрягли оленей в кережки и балки; нагру­зили весь домашний скарб, всю сушеную и копченую рыбу, которую наловили за лето, разместились на санках и поехали.
          Ехали долго-долго. Наконец, послышался лай собаччий. Подъехали ближе — целая стая собак кинулась на них, да узнали своих, — визжать, провожая санки. А еще ближе — уж и говор людской слышен. Вот и въехали в свой погост.
          В погосте Оцзи и Олес увидали других детей. Как весело зажилось теперь. Выбегут они из своей тупы на улицу, затеют с другими детьми
разные игры. А когда устанут, бегутъ назад в тупу. Там вокруг пылающего камелька сидят себе старшие и ведут беседу. Старики знают много чудесных сказок. Заслушаются все, сидящие в тупе; дети забьются куда-нибудь в угол; глаза у них блестят, а сами жмутся друг к другу.
          И работать веселее стало. Олес скоро научился у других мальчиков, как ходить за оленями, как впрягать их в кережки. А к Оцзи придут под­руги; они вместе сидят, шьют яры, перемешивая полоски оленьей шкуры с узенькими полосками разноцветного сукна. Оцзи большая мастерица шить. Старая лопарка уже давно привесила ей на пояс вместе с ножом и игольник из лебяжьей кости и нитки. И не нахвалится она своей названной дочкой: смир­на, тиха Оцзи, хорошая работница, и такая приго­жая, веселая, такая добрая и участливая. Любят все в погосте Оцзи, и она любит всех. Ве­село и любо ей глядеть на весь Божий мир своими светлыми, ясными глазами.

          III.

          Была в погосте одна девочка — Маттешь. Она была самая дурная из всех детей погоста. Не даром говорили про нее в округе, что ее подбросил злой великан Сталло, который шатается по лесам, оглашая их диким свистом и криком. На одной перекочевке ее нашли в волчьей яме и, сжалившись, взяли с собой, да не на радость себе: чем больше подрастала она, тем больше возникало подозрений, что она не лопинское дитя, но что принадлежит она к злому отродью лесного Сталло. Лицом Маттешь была безобразна: космы черных жестких волос выбивались из-под её красной сороки, зубы выдвигались вперед, а зеленоватые глаза злоб­но глядели на всех. Но что наружность! Маттешь была хитрая, злая и дерзкая девочка. Для неё не существовало большего удовольствия, как обидеть кого-нибудь, больно поколотить или ущипнуть слабейшего, чем она, спутать чьи-нибудь нитки, облить водой дрова в камельке, и только смеяться обиде и досаде других.
          Если Маттешь еще терпели в погосте, то по­тому, что жаль было ее прогнать в лес, да еще потому, что она была умная и понятливая девочка. Когда она хотела работать, все у неё спорилось. Она была ловка и сильна, и даже не по годам.
          Видела Маттешь, как сильно любят друг дру­га братец с сестрицей, и стало ей завидно. Ни на кого не глядит Олес, ни с кем не делится горем и радостью, кроме Оцзи. Все дети, хотя и бо­ялись и не любили Маттешь, все же слушались ее: ведь никто не умел так хорошо устроить игру,
придумать что-нибудь новое, как Маттешь. Только Олес один точно не хотел её знать. Не раз, когда Оцзи проходила с Олесом, Маттешь кидала им вслед злобные взоры и, придумывая что-то, тихонь­ко посвистывала.
          Раз она подошла к Олесу и сказала ему с не­доброй усмешкой.
          — Видишь у меня в руках волшебный катушек. Им я могу напустить на человека колдовство. Хочешь, сейчас брошу в тебя? И она держала в руках какой-то шарик и блестящими глазами смо­трела на Олеса.
          Олес отвечал:
          — Что ты вздор говоришь? Откуда у тебя можетъ быть волшебный катушек? Их умеют де­лать только колдуны.
          Маттешь громко засмеялась:
          — А может, и я умею, почем знаешь? Хочешь брошу? Или ты боишься?
          Олес спокойно сказал:
          — Не боюсь я ничего. Бросай, если хочешь.
          — Смотри, не пеняй потом на меня! — со смехом проговорила Маттешь.
          Она неприятно рассмеялась и бросила в него шариком.
          Может-быть, это была только одна из обычных злых шуток Маттешь: ведь она знала, что все бо­ятся волшебных катушков, вместе с которыми колдуны обыкновенно посылают на людей порчу и раз­ные болезни. Олес не верил, что Маттешь знает колдовство и не испугался: но впоследствии он, припоминая этот случай, рассказывал всем, что шарик, ударившись в него, причинил ему сильную боль: «Точно стрелу, — говорил он потом, — пустили в меня».
          ...Большое горе у маленькой Оцзи: разлюбил ее Олес, её братец любимый. Прекратились их прежние дружные беседы, их общие игры. Совсем от­далился от неё Олес. Скажет ему что-нибудь Оцзи, а он начнет дразнить ее, звать девчонкой-дурой. Уйдет куда-нибудь Оцзи и горько заплачет. А ночью, когда все заснут, она вылезетъ из-под своей оленьей шкуры, сядет возле Олеса и все глядитъ на него. Вспомнит она, как жили они у ба­бушки в крохотной веже, как спали под одной шкуркой и как тогда они были дружны. Закапают из её глаз горячие слезы. Упадет иной раз горячая капля Олесу на щеку, и он проснется. Слу­чится, жаль ему станет сестрицу, обнимет он её крепко, и заснут они, немного погодя, по прежнему обнявшись. Но чаще случается, что Олес увидит плачущую сестрицу и скажет: «Опять ревешь, дев­чонка!» и отвернется от неё, ляжет на другой бок. А начнет Оцзи вспоминать былую жизнь, о том, как они жили с бабушкой, как по лесу шли вдвоем людей искать, Олес скажет: «Вот еще, нашла что вспоминать!»
          Сдружился Олес с Маттешь, и для неё позабыл свою сестрицу. Стал он во всем подражать новой подруге. Куда Маттешь, туда и он. Ему стали нравиться теперь только дикие игры и злые шалости. Старшим он начал грубить, к работе сде­лался ленив и небрежен. Детей дразнил, щипал и бил; кому подставить ногу, в кого запустить камнем, кого отколотить ни за что, ни про что. А Маттешь обыкновенно уж тут как тут, смеется, да подзадоривает его.
          Перестали другие дети любить Олеса, начали из­бегать его. Но Олесу и горя мало. Уйдет он с Маттешь, выдумают они вместе какую-нибудь злую штуку и бегутъ выполнить ее, а потом вместе ра­дуются. И старшие заметили перемену в Олесе; ста­ло ему часто доставаться.
          Сколько раз уговаривала Олеса Оцзи, но он не хотел ее слушать и только грубо отвечал ей.
          — Олес, милый мой братец, — сказала раз Оцзи, — что это сделалось с тобой? Отчего ты стал таким  злым? Отчего ты всем делаешь зло, бьешь детей, мучаешь собак и оленей?
          — Оттого, что мне весело так, вот и все.
          — Это Маттешь учит тебя дурному! Какая она гадкая! — воскликнула Оцзи со слезами на глазах.
          Но тут Олес сорвался с места, с злым лицом, с сжатыми кулаками.
          — Не смей говорить ничего дурного про Мат­тешь, слышишь, не то я тебя отколочу.
          Побледнела Оцзи, глядит широко-раскрытыми глазами на Олеса; никогда еще она не видала его таким.
          Опомнился Олес, опустил кулаки, проговорил сквозь зубы:
          — Отстань от меня. Ты мне надоела. Налади­ла за всеми: «Маттешь злая, Маттешь гадкая!» Ну, и гадкая, и пусть. А я ее люблю, а ты мне надоела.
          С этими словами он повернулся и ушел.
          Так говорили они часто. Глубокое, острое горе проникло в сердце маленькой Оцзи. Пропали её ра­дость, веселье. Светлые глаза её часто туманились слезами. И сведалась маленькая Оцзи с лютой тоской.

          IV.

          Если бы Оцзи была христианкой, если бы она знала, что у неё, бедной девочки, до горя кото­рой никому не было дела, есть на далеком, широком небе Защитник, заботящийся о ней, видящий все Отец, к которому можно идти и с горем и с радостью, — она обратилась бы к Нему, Ему пове­дала бы свою тоску, у Него просила бы помощи.
          Но она этого не знала. Правда, она была креще­на. Она, хотя и смутно, но всеже помнила, как приезжал к их веже, когда они жили еще с ба­бушкой, человек в непривычной для неё одежде, и как этот человек повел ее и Олеса к реке и окунал по три раза в холодную воду, и как тогда на них надели медные крестики, которые они до сих пор носили на шее. Крестик должен был, по словам бабушки, охранять их от бед и болез­ней; но охраняли их тоже и кусочки олова и лату­ни, пришитые бабушкой к тому же ремешку, и кусочек железа, зашитый в кушак.
          Бабушка говорила, что этот крестик обладает большой силой, потому что это знак великого и милостивого Радиен-Киедде, единственного Сына великого Небесного Отца — Радиен-Атче, которого Небес­ный Отец так любил, что ему поручил создание всей вселенной, одному ему дал власть творить души новыхъ людей, приходящих в Mиp. Но что этот великий и единственный Сын Небесного Отца из любви ко всему человечеству, ко всем без исключения людям, будь то богатые шведы-норведы, или тароватые русские промышленники, или бедные, заби­тые нуждою лопины, пришел на землю и возлюбил их настолько, что пострадал и умер для их спасения, — этого Оцзи не знала. Не знала и сама бабушка, как не ведали того и другие лопины. Все они при­знавали только, что там наверху, очень-очень высоко, царить вечно неизменный, справедливый и невозмути­мый в своем величии Небесный Отец — Радиен-Атче. В простоте сердца они верили, что он настолько велик и благ, что не требует умилостивлений от бедных людей, и потому они и не приносили ему никаких жертв.
          Зато они знали, а от нихъ знала и Оцзи, что высоко за пределами видимого неба и глубоко под землей, и в реках, озерах, горах и лесах царить многое множество бесов и духов, с кото­рыми приходилось считаться. 
          Велик и могуществен бог Мадератче. Он первый получает от Радиен-Киедде душу человека, когда новый человек должен явиться в мир. Он обносит ее вокруг солнца и передает ее жене своей Мадеракке, которую чтут все лопинские жен­щины. Она создает тело нового человека и передает его своим дочерям Саракке или Укс-акке. Почтенны и велики и эти богини. Они назначают, быть ли новому человеку мальчиком или девочкой. И если Оцзи девочка, то это потому, что Мадеракка передала её при её создании Саракке, а Олес — мальчик, потому что перешел в руки Укс-акки.
          А на небе, знала Оцзи, царит мощный Пейве-Солнце, который только три месяца в году пoсeщает родные ей места, оживляя все, на что падут его светлые очи. Он утром выезжает из своего дома в санях, запряженных медведем, в пол­день меняет медведя на белого оленя, а к вечеру на белую важенку. Когда же в летние жаркие дни гремел гром так страшно, что Оцзи от страха убегала в вежу, — то грозный громовой бог Айеке, натянув свой лук — блестящую радугу, гонялся за нечистой силой, гнездящейся въ горах, ущельях и озерах.
          И под землей, знала Оцзи, жили могуществен­ные боги. Разве она не слыхала сколько раз, что души умерших людей идут в подземное царство, что xopoшие, честные лопины живут в царстве ма­тери смерти, Ябме-акко, живут хорошо и без нужды, всегда вылавливая в озерах и реках рыбу,
всегда удачно охотясь на пушного и морского зверя, имея много оленей, тогда как дурных ведут к немилостивому богу Рота, который живет еще глуб­же под землей, и от которого исходить все болезни людские.
          И про многих других богов и духов слышала Оцзи от окружающих. Добрая оленья хозяйка Луот-хозик, сама совершенно как женщина-лопарка, но вся обросшая шерстью, как олень, охраняла от волков оленей, пасущихся на высоких кегорах. Полу-человек, полу-рыба Аккрува поднимался из моря вверх по рекам и вел за собой из моря рыб, так что от него зависел удачный лов ры­бы. На берегу озер и рек можно было увидать Сациен, расчесывающую свои длинные волосы. Небыло ни одной горы, ни одного лесного урочища, ни одного озера, ручья или реки, которые не имели бы своего духа-хозяина. Были духи добрые и злые. Добрых призывали лопины, ожидая от них милости в виде здоровья, удачной охоты, рыбной ловли и т. п. Злые же насылали на людей всевозможные болезни, на море поднимали бури, выдаивали оленей-важенок, пугали людей.
          Оцзи знала также, что сильную помощь оказывают лопинам и сейды — большие камни или обрубки дерева, поставленные то на берегу озер и рек, то где-нибудь в лесу. Они помогали лопинам в охоте и рыбной ловле. Но они требовали многих и обильных жертв: им резали оленей, их кропили и обмазывали кровью и жиром. Да и пpoчиe боги тре­бовали жертв. А что могла им дать бедная де­вочка? Да и поняли ли бы её горе они, которые или были заняты важными делами миротворения, борьбой со злыми силами, или же брали на себя доставление пищи лопинам и удовлетворение их насущных по­требностей. И не было ни одного из них, к кому простое лопинское дитя могло бы обратиться со своим горем, со своей сердечной мукой.

          V.

          На берегу большого озера, из которого шумно вытекает быстрая, порожистая рыбообильная река, живетъ старый нойда. С ним вместе живут и другие лопари, мужчины и женщины. Это его уче­ники, которые ощутили в себе священную силу и готовятся стать впоследствии нойдами, как и он. Они всюду следуют за ним, помогая ему в священнодействиях и стараясь научиться у него его великому искусству. Часто приходят к старику за советом, за лекарством, за помощью. Могуществен старый нойда: не даром боги избрали его себе на служение с самого раннего детства; не даром пил он воду из источника, протекающаго у подножия горы, где живет покровитель нойд, сильный бог Сайво-олмак. Не даром на священном бубне его, сделанном из росшей по-солонь березы, красной краской написано множество различных знаков и фигур; даже знак великаго бога Мадератче нарисован у него на бубне, — а разве посмел бы на­чертать этот великий знак малозначущий нойда?
          Велика сила старика. Ничто не скроется от него. Когда он начнет ударять колотушкой по своему волшебному бубну и потом впадает в глубокий сон, он отлетает душой в заоблачные простран­ства, спускается в темное подземное царство — и узнает все: от кого или от чего пришла болезнь, чем помочь больному, какое божество прогневано, и какого рода жертву надо принести для его умилостивления. Когда же его звали приносить жертву гроз­ному Айеке, или благодетельному Пейве, или покровительницам женщин Саракке или Укс-акке — он был великолепен, старый нойда. Он облекался тогда в лучшие полотняные одежды, опоясывался поясом через левое плечо, а на правую руку надевал латунные кольца и цепи. Ловко всаживал он нож в жертвенное животное, ловко разрезал его на части, кровью его брызгал кругом, а затем распределял куски между присутствующими. Опыт­ной рукой он складывал потом все кости в заранее приготовленный берестяной ящик так, чтобы получилось изображение заколотого животного: от этого божеству было легче воскресить его (ведь из­вестно, что жертва всегда воскрешалась потом тем божеством, которому была принесена). И ни один нойда в округе, даже из молодых, не мог срав­няться с ним. Правда, что старый нойда был еще в полной силе, — иначе он и не мог бы править свое великое дело; говорится, что сила держится у нойды лишь до тех пор, пока у него целы все зубы.
          Оцзи решилась отправиться к старику нойде. Дома она никому не сказалась.
          Она шла по лесу. Сердце стучало у неё в груди. Она привыкла к мертвенной тиши родных лесов, но теперь эта тишина ее смущала, ей делалось жутко.
          Старый нойда сидел в своей веже, окружен­ный своими учениками. Седые космы падали из-под его шерстяного вязанаго колпака; морщины по­крывали все лицо; но глаза сохранили свой блеск, — небольшие серые глаза, которые загорались голубыми лучами и смотрели так, как будто видели все, что у кого на душе творится.
          Оцзи с сильно бьющимся сердцем остановилась в дверях вежи.
          — С чем пришла, девушка? — спросилъ ее ста­рый нойда.
          Она еле переводила дух от страха, но потом начала говорить быстро, быстро и поведала ему свое глубокое горе.
          — Помоги, — кончила она тихо.
          — А что ты мне принесла за труды? — спросил старик.
          Оцзи смущенно отвечала:
          — Ничего я не принесла тебе. Что же я могла тебе принести? Ведь у меня ничего своего нет. Но я умею хорошо шить яры и, если ты мне дашь оленью шкуру, я постараюсь сшить тебе яры так хорошо, как только могу.
          Она глядела на него своими светлыми, ясными глазами с такой тревогой, с такой просьбой во взоре, что старый нойда добродушно улыбнулся и сказал:
          — Ничего мне и не надо. Отчего бы мне и не помочь тебе? Я и так тебе помогу за твой ясный взор, за твой ласковый голос.
          Она сказала:
          — Помоги, я никогда этого не забуду.
          Старый нойда в священном углу своей вежи, — за очагом против двери, взял свой бубен и при­готовился священнодействовать. Он сел на землю, ученики его разместились вокруг него. Оцзи же села в стороне. Она скрестила руки на груди, чтобы унять биение своего сердца.
          Старик бросил на бубен медное кольцо, к которому были привязаны другие кольца. Они со звономъ упали на перепонку. Старик запел, и песнь его подхватили его ученики. Нойда начал ударять по бубну деревянной, обтянутой оленьей шкурой колотушкой, сначала тихо, потом все громче и громче. И песня — страшное, грозное заклинание — лилась все громче и сильнее. Все чаще повторялись удары по бубну, все быстрее ста­новился такт песни. Медные кольца скакали по натянутой коже, погремушки, привешенные к бубну, громыхали и звенели, и среди песни вдруг вырывался резкий возглас — то выкрикивал что-то каким-то странным, не своим голосом старый нойда.
          Но вот его не стало слышно совсем. Оцзи под­няла глаза. Старый нойда делал странныя движения; лицо его подернулось густой краской; глаза широко раскрылись и смотрели в одну точку; казалось, он видел что-то, чего не видели присутствующее, хотя и все ученики его с напряженными лицами смот­рели в ту же сторону... И вдруг, старый нойда покатился на землю без движешя и, как казалось, без жизни.
          Оцзи побледнела. Она знала, что теперь душа нойды отлетала, что она пустилась в далекое и опасное странствие: спускается в темное царство мертвых, поднимается к высокому небу, гораздо выше голубых туманов, повисших на горах, и все это, чтобы разведать, как помочь её горю. Она сидела, боясь шелохнуться, а ученики нойды между тем продолжали свою песнь: ведь они знали, что если остановятся на мгновение, душа нойды может отлететь навсегда.
          Сколько времени лежал старик, Оцзи не могла бы сказать. Наконец, он пошевельнулся. Прошло некоторое время, и он приподнялся и сел. Глаза его блуждали по сторонам. Казалось, что, вернувшись из недоступных обыкновенному человеку стран, он не мог сразу освоиться с солнечным светом. Замолкли ученики и благоговейно смотрели на него. В священном трепете, с тревожной надеждой взирала на него и маленькая Оцзи.
          И вот старый нойда заговорил торжественно:
          — Видел я, все видел, девушка, все разузнал. Все поведали мне серые птицы подземного царства: орлы, голуби, лебеди и коршуны. Они в услужении у меня и на зов мой являются немедленно; они сопровождают меня, передают мне чужие речи. Подземная рыба возила меня на хребте своем в царство мертвых. Беседовал я и с хозяином гор и хозяином озера. Поднялся еще на недосягаемую высоту и видел, но я не могу сказать тебе, что я видел там...
          Объятые священным ужасом, внимали этим речам ученики и маленькая Оцзи.
          — Испорчен твой Олес; его испортила злая Маттешь. Маттешь — Сталлово отродье. Зачем ее взяли из волчьей ямы, куда подбросил ее сам Сталло на беду людям? Много зла сделает Маттешь Олесу, а когда подрастет, и всему погосту.
          — Как же спасти его? — тихо прошептала Оцзи.
          — Есть одно только средство.
          — Скажи мне его. Я все исполню. Отчего же мне и не исполнить?
          — Ох, девушка, много сил на это надо, ты и не знаешь. Надо взять эту порчу на себя. Надо, чтобы стрелы Маттешь, которые она пустила в Олеса вместе с волшебным катушком, вошли в тебя. Зла, жестока и хитра Маттешь; её стрелы на­гонят на тебя лихую порчу. Готова ли ты принять на себя злую болезнь, лютую муку, претерпеть все, не жалуясь.
          — Все готова я перенести.
          — Изменится твое пригожее лицо, поблекнет твоя краса... Люди отвернутся от тебя... все тебя забудут...
          — На все готова я , на все! — повторила Оцзи.
          Старый нойда взял кусок ржаной лепешки, долго шептал на него и, наконец, сказал:
          — Если крепко твое желание , съешь этот ку­сок, и стрелы Маттешь войдут в тебя. Чем сильнее будут твои страдания, тем меньше силы будут иметь стрелы Маттешь, попавшие в Олеса.
          Оцзи молча взяла кусок из рук нойды и съела его.
          — Иди же, девушка пригожая, сказал старый нойда. — Да поможет тебе светлый Пейве и могучий громовой бог Айеке, которого так боится нечистая сила. Помни слово старого нойды — не напрасно ты обратилась к нему: слабая, ты победишь сильную Маттешь.
          Когда Оцзи подходила к погосту, ей навстречу вышла Маттешь. Глаза Маттешь горели ненавистью. Она посмотрела на Оцзи и злобно рассмеялась. Жутко стало Оцзи от её хохота.

VI.

          Маленькая Оцзи заболела. Это было ясно всякому, кто пожелал бы приглядеться к ней. Хотя она по-прежнему исполняла свои обязанности, но очевидно было, что ей тяжело. Часто теперь сидела она у камелька и грелась и глядела, как бойко бегали огненные языки по смолистым дровам. Ей все было холодно и не хотелось уходить от тепла. Когда же её названная мать гнала ее на улицу к другим детям, она выходила только на порог тупы. Она садилась тут и не шевелясь глядела в далекую небесную высоту. Ей так трудно было каждое дви­жение . Другие дети подбегали к ней, звали ее с собой, но она отказывалась: ей было тяжело даже подумать встать, пойти куда-нибудь, не только что бегать. Когда же по вечерам в тупе собирались старики и вокруг пылающего камелька начинали бесконечные рассказы о былом, которые она так любила прежде, она садилась в уголъ и сидела, закрывши глаза, свернувшись клубочком, не слушая, не думая ни о чем. Какое-то оцепенение сошло на нее и сковало не только её члены, но и мысли.
          «Это стрелы Маттешь! это они начинают дей­ствовать!» повторяла она ceбе, и эта мысль прида­вала ей бодрость и силу. Часто теперь, сидя без дви­жения, она повторяла себе эти бодрящие ее слова. А болезнь её ухудшалась с каждым днем.
          Заметили, наконец, старшие, что Оцзи больна. На­чали ее лечить.
          Стали поить Оцзи отваром из черной вороники и теплой оленьей кровью. Начали ее водить по улице перед тупами, закутав ее в шубу. Ее заста­вляли носить тяжести и делать как можно больше движения, потому что, чем больше поддаваться этой болезни, нежеланию двигаться, делать что-нибудь, — тем больше охватывает она человека. Надо сильно желать избавиться от неё, чтобы она оставила больного.
          Но Оцзи не хотела выздоравливать. Она была уверена, что болезнь её — порча, которую она снимает с брата. Как ни тяжело было ей, но она была готова претерпеть всякие муки, чтобы его спасти.
          Ей делалось хуже с каждым днем. Другие дети уже давно перестали ходить к ней, звать ее играть с собой.
          Мало-по-малу поблекла краса Оцзи: лицо её ис­казилось от долгих страданий, ласковый взор её потух, густые белокурые волосы стали выпадать.
          Раз она вышла на улицу. Дети играли. Мат­тешь схватила ее за руку и грубо потащила к дру­гим детям. «Посмотрите, сказала, — какая красавица! — и сорвала с её головы красную перевязку.
          Начали дети хохотать; схватились за руки и прыгают вокруг неё, кривляются. А Маттешь стоить в стороне и заливается хохотом.
          Вдруг, откуда ни возьмись, прибежал Олес. Он кинулся на детей с кулаками, начал направо и налево бить их. Потомъ взял Оцзи за руку, сказал: «Пойдем» и повел ее.
          — Какая ты стала! сказал он, не то с презрением, не то с жалостью. 
          Она подумала: «Ему, наверное, стыдно меня». У неё на душе было горько, и она не решалась взгля­нуть ему в лицо.
          Но Олес довел ее до тупы и сказал:
          — Никому я не дам тебя в обиду.
          Стало Оцзи еще хуже. На деснах у неё по­явились раны; она ничего почти не могла есть. Она уходила от всех и пряталась. Но мужества она не теряла: ведь она знала, что страдает для спасения Олеса.
          Но Маттешь тоже переменилась. Она бледнела с каждым днем все больше и больше. Глаза её уже не блестели самодовольством. Видно было, что она чем-то озабочена.
          Напрасно звала она теперь с собою Олеса, на­прасно дразнила его с злымъ смехом. Он мрачно глядел на нее и раз даже погрозил кулаком. Он ходил теперь угрюмый. И в его душе что-то делалось.

VII.

          Настало, наконец, время перекочевки. Стал весь погост собираться в дальний путь. Осматривали кережки и балки; налаживали рыболовные снасти, которые брали с собой. Солнце уже по­вернуло на лето, а это был знак, что пора от­правляться.
          Однажды утром погост опустел. По блестя­щему снегу, который лежал пушистым ковром на земле, сравняв логи с горами, покрыв высокие кегоры, потянулся целый ряд саней, запряженных оленями. Сзади уныло чернели оставленные тупы.
          Снег бросал отсвет в темное полярное утро. Звез­ды указывали путь.
          Оцзи крепко недужилось. Почти без сознания и вся дрожа лежала она, укутанная оленьими шкура­ми, в балке. Молча и угрюмо правил Олес санями. Оцзи была уверена, что теперь наступил конец. Стрелы Маттешь сделали свое дело: они под­точили её здоровье, отняли у неё красоту, привле­кательность, силы, как предсказал ей старый ной­да. Что ж оставалось теперь? Одна смерть.
          Остановились все на ночь. Отпрягли оленей, по­ставили походные куваксы, легли спать. Не вы­шла из саней одна Оцзи. Лежит она и не может заснуть. Около неё сидит Олес. Не спускает он глаз с сестры, держит ее за руку.
          — Олес, братец мой миленький, пойди, отдох­ни! Завтра дальше ехать целый день.
          — Не пойду я от тебя никуда, сестрица, — гово­рил Олес, — не оставлю тебя одну.
          А кругом бродит злая Маттешь, глядит на братца с сестрицей; хочет сказать что-то, да слова не идут у неё с языка. На себя она не похожа.
          Улеглись, наконец, все. Ночь, усеянная звезда­ми, точно миллионами светлых очей, глядит с неба. Оцзи лежит в забытьи. Но чуть она очнется, она слышит над собой шопот:
          — Я здесь, сестрица дорогая, я здесь с тобой. И она снова впадает в забытье, но оно кажется ей светлым и радостным сном.
          Ночь прошла. Побледнели звезды. Проснулись все в становище.
          — Оцзи не можетъ ехать дальше, — говорит Олес своим названным родителям.
          Подошли старики-лопари, смотрят на Оцзи. По­качали головами, говорят:
          — Как бы не померла девушка. Как же бытьтеперь? Отставать нам нельзя от всех. И на небе мутно что-то. Как бы погода не разыгралась.
          Оцзи лежит — не видит, не слышит ничего.
          — Оставим девушку тут — говорят старики: — уж очень плоха она. Знать судьба её.
          Олес мрачно взглянул на них.
          — Поезжайте, — говорит, — я останусь с ней.
          — Как же ты останешься? — сказали старики. — Потом куда ты пойдешь? Найдешь ли нас?
          — Никого мне не надо. Найду вас, — хорошо, не найду, — не нужно. Не оставлю я Оцзи.
          Помолчали старики, говорят:
          — И то, может, и отойдет девушка. Оставим мы тебе нашу куваксу, оставим рыбы копченой и сушеной, оленины вяленой. Дрова еще с ночи остались.
          — Я за ней ходить буду, — говорит Олес, — так ходить буду, что она встанет.
          — Ну, и ладно, говорят старики. — Поправится девушка, — олени у вас есть, найдете нас. И ото­шли они с надеждой в сердце, что при уходе мог­ла подняться на ноги девушка; оставить ее с братом не то, что покинуть ее одну.
          Кругом идут сборы. Собаки лают, олени фыркают. Идет людской говор. Ходит и Маттешь вокруг своих оленей, запрягает их в свои кережки и поглядывает на Олеса.
          Наложили всю кладь, все добро на кережки, уселись все, зазвенели бубенчики, — тронулись. И потянулась длинная вереница саней.
          Маттешь не уезжала. Она подошла к Олесу и сказала:
          — Пойдем же, не дури, говорят тебе. Ты ви­дишь, погода может разыграться. Останешься здесь, — пропадешь.
          Ничего не ответил ей Олес. Он смотрел, не сводя глаз, на Оцзи, раздумывая, как бы пере­нести ее в куваксу.
          Злобно засверкали глаза у Маттешь; она вся по­бледнела.
          — Слушай меня и поедем! — говорит. — Не встать Оцзи!
          — Неправда, — ответил Олес, — она выздоровеет: я все сделаю, чтобы она выздоровела.
          — Поедем, — повторила Маттешь. — Ты видишь, все уже уехали. Ни одной кережки уже не видно за горой.
          — Оставь меня, — говорит Олес, — я не хочу тебя знать.
          В это время Оцзи пришла в себя. Она при­поднялась и широко-раскрытыми глазами посмотрела вокруг себя. Она увидала возле себя Олеса, и ра­дость засияла на её лице. И с этой радостью во взоре, который стал лучистым попрежнему, она взглянула на Маттешь.
          Побледнела Маттешь, затряслась вся, хотела было что-то сказать, хотела злобно взглянуть на Олеса и Оцзи, но не могла. Вскочила она на свои кережки, больно ударила острым хареем по своим оленям — и умчалась, умчалась не туда, куда уехал весь поезд, а в противоположную сторону. С тех пор никто из погоста не видал Маттешь. Знать, нашла она пристанище среди других людей, в другом погосте.
          Едва Маттешь успела скрыться, разыгралась страш­ная вьюга. Снежные хлопья летели с неба и крути­лись в воздухе, точно в бешеной пляске. Ветер ревел и свистел вокруг; сосны скрипели и тре­щали. Казалось, что лес стонет на тысячу разных голосов; можно было подумать, что сам Сталло гро­зится отомстить страшной бедой за свое детище.
          Но братец с сестрицей ничего не боялись. Они знали, что переждут бурю, что снова засияет ясный день, и они снова заживут дружно, спокойно и счастливо.
          Олес поднял на руки Оцзи и бережно отнес ее в куваксу. Он прикрыл ее теплой оленьей шкурой и развел огонь на очаге. Она улыбалась ему, и в глазах её уже появился живой блеск. Олес повесил над очагом котелок, налил в него воды, положил кусок оленины и лег у огня, следя за варевом. И так они лежали оба у огня, молчали и глядели в огонь и с улыбкой взглядывали друг на друга, и бушевавшая вьюга была им нипочем. Охватили их светлые воспоминания раннего детства. И казалось им, что они сделались опять совсем маленькими, что они лежат в своей веже, прижавшись друг к другу, с такой любовью друг к другу в сердцах. И не буря, уже начи­навшая стихать, ревет вокруг, не сосны скрипят и трещат, — то трещат смолистые дрова на огне разведенном бабушкой, и сама бабушка баюкает их, старческим, дребезжащим голосом поет им свои песни...

В. Н. Харузина "Оцзи и Олес"  

Популярные сообщения из этого блога

Семилетний стрелок из лука

Саам - богатырь

Гирвас - озеро